Заговоры в русской литературе XIX–XX веков: мифы и реальность

Изучение заговорной традиции в русской литературе XIX–XX веков открывает уникальный пласт национальной культурной памяти. Заговоры (в народной терминологии, «заговоры», «молитвы», «слова», «отречения») не просто вошли в литературу как элемент быта или колорита; они стали мощным поэтическим инструментом, позволяющим авторам моделировать мифологическое сознание героев, конструировать хронотоп и исследовать границы рационального и иррационального. Фольклорный анализ литературных текстов требует системного подхода к классификации заговоров, учитывающего их жанровую природу, функциональную нагрузку и степень трансформации автором.

I. Методологические основы классификации

Базой для классификации служит фольклорная типология (работы А.Н. Веселовского, В.Я. Проппа, Е.М. Мелетинской, Л.Н. Виноградовой), адаптированная под специфику художественного текста. Ключевые параметры анализа:

Жанровая принадлежность оригинала: является ли заговор фиксацией аутентичного фольклорного текста или авторским стихотворением «под заговор».
Функция в сюжете: магия (воздействие на реальность), ритуал (переход состояния), характеристика (показ менталитета героя), метафора (поэтический образ).
Степень «цитируемости»: прямая вставка, реминесценция, пародия, деконструкция.
Адресат и адресант: кто заговаривает (поведун, баба-яга, крестьянин, интеллигент) и к кому обращается (святые силы, нечистая сила, природа, болезнь).

II. Типология заговоров по сфере воздействия (Функциональная классификация)

Наиболее продуктивна классификация, унаследованная от традиционной фольклорной системы, но дополненная литературными спецификами.

Целебные и защитные заговоры (Апотропейные)

Самая обширная группа. В литературе XIX века (Н.В. Гоголь, И;С. Тургенев, Л.Н. Толстой) они часто фиксируются этнографически точно.

От болезней и повреждений: «Сглаза», лихорадки, судорог, зубной боли. Пример: заговоры Марфы Ивановны в «Мертвых душах» или народные лечение в «Записках охотника».
Защита от нечистой силы: заговоры при выходе из дома, на ночь, от упырей, домовых, леших. В литературе XX века (М.А. Булгаков «Мастер и Маргарита», А.П. Платонов) они трансформируются в экзистенциальную защиту от хаоса.
Обереги и заколдовки вещей: заговор на пулю, на нож, на пояс, на дом.

Производственно-хозяйственные (Аграрные и ремесленные)

Отражают архаичный слой симпатической магии. В литературе XIX века (С.Т. Аксаков, М.Е. Салтыков-Щедрин) они показывают единство крестьянина с землей.

На улов (рыбалка, охота), на урожай, на скот, на пчеловодство.
В XX веке (Шолохов «Тихий Дон», Белов «Привычное дело») теряют магическую эффективность, становясь ритуалами памяти и идентичности.

Социально-бытовые и любовно-брачные

Регулируют межличностные отношения. В фольклоре — это «привороты», «разлюбивашки», заговоры на сватство, на суд, на удачу в деле.

В реализме XIX века (Достоевский, Лесков) часто демонстрируют безысходность женщины (Грушенька, Катерина Ивановна) или коварство (Соня Мармеладова — в контексте чтения Евангелия как контраста заговору).
В модернизме и постмодернизме (Зоя Горка, Людмила Петрушевская) эротические заговоры становятся метафорой власти и манипуляции.

«Черные» заговоры (Вредоносная магия)

Порча, наваждение, заговоры на смерть, на болезнь, на безумие.

В литературе XIX века (Лесков «Чертогон», «Неудача») — это часто криминальный или бытовой пласт, показывающий темную сторону народной веры.
В XX веке (Булгаков, Сорокин) — метафора тоталитарного воздействия на личность или сатирический гротеск.

Эсхатологические и инициационные (Ритуальные переходы)

Заговоры на рождение, крещение, венчание, похороны. «Отречения» умирающего, заговоры на «прощание» души.

Ключевы для понимания «смерти» в русской литературе (смерть Ильича в «Смерти Ивана Ильича», смерть Герасима в «Муму» — молчаливое «заговорение» судьбы).

III. Классификация по структурно-композиционному признаку (Поэтика заговора)

Фольклорный анализ выделяет каноническую структуру заговора: Заглавие (призвание) → Сюжет (мифологический прецедент) → Заявя (прямое требование) → Замок (закрепление силы слова). В литературе эта структура претерпевает изменения.

Канонические (аутентичные) вставки

Автор цитирует фольклорный текст практически без изменений, часто в прямых кавычках или как мысль героя.

Пример: Н.С. Лесков («Заговоренное место», «Лефранкуа»). Текст заговора выступает как «документ эпохи», языковой стандарт.

Авторские стилизации (Неофольклор)

Писатель создает собственный текст, имитирующий фольклорную поэтику (параллелизмы, формулы, архаизмы, ритмику).

Пример: А.А. Блок («Скифы», «Двенадцать» — интонация заговора), С.А. Есенин («Порадуйся, безверие мое…» — структура заговора на любовь/жизнь), А.П. Платонов (уникальный «платоновский» заговорный стиль в «Котловане», «Чевенгур» — магия слова как попытка построить рай).

Фрагментарные реминесценции и аллюзии

Только отдельные формулы («Да не воскреснет…», «Аминь», «Ключ, замок, язык»), ключевые слова-сигналы магии.

Пример: М.А. Булгаков («Мастер и Маргарита» — заговоры Воланда, Азазелло, Маргариты — смесь библейских, каббалистических и народных формул).

Деконструированные / Иронизированные заговоры

Нарушение канона, смешение высокого и низкого, введение современной лексики, абсурдный прецедент.

Пример: В.В. Набоков («Дар», «Приглашение на казнь» — игра с формой), постмодернисты (Сорокин «Очередь», «Норма» — заговор как бюрократический акт или порнографический ритуал), Пелевин (техно-шаманизм);

IV. Эволюция заговорного дискурса в литературе XIX–XX веков

Эпоха реализма (XIX в;): Этнографичность и психологизм

Гоголь, Тургенев, Лесков, Достоевский, Чехов. Заговор — это факт быта, язык «простого народа». Автор-эtnieграф фиксирует текст. У Достоевского и Лескова заговор становится способом раскрыть психику (вера в магию слова как форма надежды или отчаяния). Важна тема «двойной веры»: православные молитвы и языческие заговоры сосуществуют в сознании героев (например, старец Зосима vs народные поведуны).

Модернизм (начало XX в.): Мифопоэтика и эстетизация

Блок, Белий, Есенин, Клюев, Онегин (Куприн), Заболоцкий. Заговор теряет утилитарность, становится поэтической формой. Символисты видят в заговоре архетип поэтического слова, способное творить реальность («Слово — это дело»). Крестьянские поэты (Клюев, Есенин) возвращают заговор в родную среду, но уже как высшую поэзию. У Платонова заговор мутирует в «язык утои» — герои заговаривают не на здоровье, а на «смысл», на «человчесть»;

Советский период (1930–1980-е): Табуирование и Аэсопов язык

Шолохов, Бабышкин, Белов, Астафьев, Распутин (деревенская проза), Булгаков, Платонов (подполье).

Официальная литература: заговоры либо отсутствуют, либо показаны как «пережитки прошлого», предрассудки (атеистическая пропаганда).
Деревенская проза: возрождение интереса к ритуалу как к коду национальной памяти («последний русский» заговаривает на выживание традиции).
Булгаков/Платонов: заговор как форма сопротивления безбожию и тоталитаризму. Маргарита становится «ведьмой» ради спасения Мастера — это новый, христианский по сути подвиг в оболочке магического ритуала.

Постмодернизм и современность (1990-е – н.в.): Игра, цитирование, неосهامанизм

Сорокин, Пелевин, Прилепин, Водолазкин, Горка, Петрушевская.

Сорокин: заговор как пустая форма, заполненная насилием или физиологией («Норма», «Сахаровый Кремль»).
Пелевин: заговор как программный код, мантра корпорации, техно-ритуал («Generation «П»», «iPhuck 10»).
Водолазкин («Лавр», «Авиатор»): возвращение к сакральности слова. Заговор/молитва — это онтологический инструмент навигации во времени.
Женская проза (Петрушевская, Горка, Басова): рефлексия над «бабьей» магией, репродуктивными заговорами, травмой и исцелением через слово.

V. Ключевые проблемы фольклорного анализа литературного заговора

Проблема «авторского» vs «народного»: Где заканчивается фиксация фольклора и начинается авторское творчество? (Проблема редактирования Лесковым, Толстым, Заболоцким).
Интертекстуальность: Взаимопроникновение заговорной традиции, апокрифической, литургической и книжной поэзии (Псалтырь как источник заговорных текстов).
Гендерный аспект: Заговор как «женская» практика (поведухи, акушерки) vs «мужская» (охотничьи, военные, чернокнижничество). Изменение гендерной ролей заговорщика в XX в.
Языковая политика: Переход от церковнославянского/старославянского лексикона к русскому народному, затем — к советскому новоязу и постсоветскому сленгу внутри заговорной формы.
Этика магии: Литературная рефлексия над допустимостью воздействия на волю другого (проблема «приворотов» и «порч» в этике героев).

Классификация заговоров в русской литературе XIX–XX веков демонстрирует уникальную траекторию: от этнографического реализма через мифопоэтический модернизм к постмодернистской деконструкции и неосакрализации слова. Фольклорный анализ позволяет увидеть, как заговорная форма служит индикатором состояния национальной языковой картины мира.

Если в XIX веке заговор в литературе — это документ (фиксация умирающей традиции), то в XX веке он становится метафорой (поиск эффективности слова в безбожном мире), а в XXI веке, симулякром или новой сакральной практикой (попытка вернуть слову магическую силу в условиях информационного шума). Изучение этой эволюции не просто дополняет литературоведение, но и восстанавливает глубинные семантические связи между фольклорным архаиком и современной культурной практикой.

Рекомендуемая библиография для углубленного изучения:

Виноградова Л.Н. «Русские народные заговоры: Тексты, комментарии, словарь».
Мелетинская Е.М. «Миф, ритуал, фольклор, литература».
Топорков В.А. «Заговорная традиция в русской литературе XIX–XX вв.».
Смирнова З.И. «Поэтика заговора в русской литературе».
Статьи в журналах «Русская литература», «Фольклор и литература», «Славянское и балканское фольклороведение».